От Хорватии до Московии. Путешествие Юрия Крижанича длинною в жизнь. Глава III

Жизнь в Москве и ссылка в Тобольск

Существует несколько версий того, как Крижанич добирался до Москвы. По одной, он ехал в составе делегации во главе с князем Трубецким, по другой, прибившись к торговому каравану. Однако имеются сведения, что князь Трубецкой в ответ на помощь в переговорах с украинскими гетманами посодействовал въезду Крижанича в столицу, дав записку о том, что в Московию должен въехать некий «выходца сербенина Юрья Иванова сына Белина».

И здесь сразу два расхождения: национальность Крижанича и его отчество. Для чего Крижаничу, образованному хорватскому миссионеру с блестящим образованием, так требовавшимся при дворе Алексея Михайловича, скрывать свою личность? Вероятно, дело в том, что Юрий прекрасно осознавал все то недоверие, что испытывают к католикам русские, и он просто не мог въехать в Россию под своим именем и, тем более, рассказать о том, кем является на самом деле, т.к. был бы выслан обратно.

Однако, несмотря на отписку князя, Крижанич по прибытию в Москву был по всем правилам допрошен в Посольском приказе. Вот некоторые выдержки: «…родом он из сербского города Бихча, что находится под державой турецкого султана. А отец его был купеческим человеком […] умеет языком и грамоте по латыни, по-итальянски, по-гречески, по-еллински, а природный язык словенской и грамоте он по-словенски и писать умеет. А питался он по государствам письмом и науками, и толмачеством. А учил он в школе грамматику, синтаксис, риторику, философию, арифметику и музыку».

Как видно, Крижанич на допросе всё еще придерживается выдвинутой ранее версии о своем происхождении, но приплетает к этому и немного правды: о владении языками, о познаниях в филологии, философии, арифметике, музыке. Молчит только о богословии, что, впрочем, и понятно. В целом он лжет о себе так искусно, и не только на допросе, что вплоть до XIX в. он в отечественной истории остается известен как серб Юрий Иванович Белин либо Билиш – вариации разнятся в зависимости от источника.

После допроса Крижанича разместили в Китай-городе под строгим надзором. В течение некоторого времени он ожидал ответа от русского государя и готовился к вероятному разговору.

Через пять дней Алексею Михайловичу доложили о прибытии серба, перечисляя все его регалии, и принимавший ко двору образованных людей со всей Европы царь не смог отказаться от подобного человека подле себя. В тот же день Крижанича призвали ко двору и назначили жалование.

Впоследствии, решив вопрос с проживанием, он приступил к работе и написал на имя Алексея Михайловича огромное письмо, именуемое «Сербским», в котором высказал свои мысли и идеи по поводу того, кем он хочет быть при дворе, и что он может предложить.

Если сравнивать содержание «Сербского письма» и «Записки о поездке в Москву», написанной за 18 лет до описываемых событий, то их содержание кардинально различается: Крижанич отказывался от своих планов быть наставником и учителем, не упоминал и о единении церквей, куда больше его интересовали наука и культура, а также их развитие. Он предлагал себя в качестве библиотекаря, придворного историографа и лингвиста, желающего работать над грамматикой всеславянского языка.

Но на согласование этих решений требовалось время, которое Крижанич не тратил просто так. Он переписывал свои работы, такие, как «Беседа к Черкассам» и «Усмотрение о царском величестве», в которых предлагал пути разрешения конфликта между русским государем и украинскими казаками, убеждая обе стороны в ошибочности действий, давал советы, как можно сгладить конфликт.

Это «вмешательство» во внешнюю политику не устроило приближенных царя, и, скорее всего, письма не были переданы государю, но зато было сказано, что серб собирается работать над грамматикой всеславянского языка, и Алексей Михайлович благосклонно издал необходимый указ.

В ожидании распоряжения Крижанич продолжал изучать русский язык и культурные традиции, а когда пришло распоряжение, немедленно сел за работу. Он дотошно изучал и сравнивал славянские языки, чтобы вывести единый свод правил орфоэпии и грамматики. Крижанич проделывал колоссальную работу, и, видя это, ему удвоили жалование.

Он не забывал и о социальной жизни. Как и прежде жадный до общения с новыми интересными людьми, он начал общение с Алмазом Ивановым – главой Посольского приказа, познакомился с видным духовным деятелем того времени, богословом, поэтом и наставником детей государя Симеоном Полоцким. Кроме того, Крижанич сблизился с воеводой, воспитателем и близким другом царя Морозовым и царским дворецким Ртищевым, вся служба которого проходила подле царя.

Помимо основной на тот момент работы, Крижанич продолжал размышлять о том, как он может влиять на царя, и работал над сочинениями богословов, но в целом ничего кардинального не предпринимал. И вдруг 8 января 1661 г. поступило распоряжение о его ссылке в Сибирь.

Точная причина этого нам неизвестна. Даже Крижанич в своих записях обходил данный вопрос стороной, то ли действительно не зная, то ли не желая говорить. Исследователи могут лишь строить предположения. Есть свидетельства о том, что печаль-беда случилась во время посиделок в гостях, где Юрий имел неосторожность напиться до беспамятства. А по пробуждению тут же был взят под стражу и сослан. Причины, тем не менее, остались тайной, покрытой мраком времен…

Так, Костомаров, к примеру, говорил, что Крижанича выслали не по вине, а по подозрению, т.к. тот вызывал некоторое недоумение со стороны общества. Например, по словам историка, он «открыто признавал себя принадлежавшим в одно и то же время и римско-католической, и греческой Церкви, готов был причащаться и в русском храме, но не хотел принимать вторичного крещения, а по московским понятиям того времени, всякий, принимающий православие, должен был вторично креститься». Соловьёв в целом поддерживает это мнение, упоминая, что Крижанича сослали за «неправославие». Ключевский просто констатирует факт ссылки, высказываясь лишь относительно того, что ссылка благотворно повлияла на творчество Крижанича.

Куда более интересным на этом фоне выглядит мнение, что Крижанич не вписывался в картину мира московской элиты. Отчасти с этим пересекаются высказывания о том, что увлеченность и горячность Крижанича пугали придворных, Также, вероятно, приближенных царя могли напугать грандиозные реформаторские планы, которые грозили перевернуть саму основу русского общества. Кроме этого, большой ошибкой для Крижанича являлось то, что он открыто не признавал идею «Москва – третий Рим» и отказался включать ее в идеи панславизма.

Здесь нужно остановиться чуть подробнее и вновь сделать отступление от темы.

Многие из нас слышали изречение «Москва – третий Рим», но что оно значит на самом деле?

Когда-то существовала единая Римская империя, к славе которой, к слову, в течении всей истории пытались примкнуть то одни, то другие. Русское царство исключением не стало. Казалось бы, ладно Европейские страны, но при чем тут Россия? Вопрос в религии.

313 год – христианство становится государственной религией Римской империи – так образовался первый христианский Рим;

476 год – падение Римской империи. В последующие столетия со временем образуются два Рима: Первый католический Рим – в Ватикане, Второй православный – в Константинополе. Попытка объединить Рим в единую империю путем брака между византийской базилевсой Ириной Сарантапекос и императором Запада Карлом Великим обернулась грандиозным фиаско – слишком разными были и направления христианства, языки, традиции, ментальность;

1453 год – падение Византийской империи. После захвата Константинополя турками последним значимым православным государством в регионе остается Русское княжество. Которое, естественно, взваливает на себя эту ношу. Идея «Москва – третий Рим», получает свое распространение чуть позже, уже при правлении Василия III с подачи старца Филофея.

Для Алексея Михайловича эта идея также была очень важна, т.к. второму из царей Романовых требовалось стабилизировать страну, укрепить собственную власть, и идея об уникальности и практически богоизбранности русского народа и царя, пришлась как нельзя кстати.

Но что же в этой идеи смущало Крижанича? С богоизбранностью он вроде бы не спорил, хотя и смотрел на нее с иной стороны. Возможно, для него, изначально католика, пусть к тому времени не особо делившего христианство на какие-либо конфессии, все же мысль о существовании другого Рима, кроме Рима как такового, казалась абсурдной? Возможно, дело как раз в том, что в его голове церкви уже были давно едины?

Вовсе нет. Вот, что пишет сам Крижанич: «не друг нам тот, кто зовет наше королевство "Третьим Римом". Такой [человек] не желает нам ни удачи в делах, ни добра, а желает гнева Божьего, разорения и всякого зла. Ибо после разрушения этого преславного [Римского] царства его название и римский герб стали злосчастными (то есть проклятыми, окаянными и сулящими неудачу)».

Для Крижанича Рим и все его отголоски – это синоним упадка, и любовь к России, а может, и просто упрямство, свойственное ему, не позволило Юрию встроить эту мысль в идеи панславизма.

Так или иначе, отсутствие официального обвинения свидетельствует скорее о том, что он был сослан не за какие-то реальные проступки, а просто на всякий случай, подальше от царского двора.

Косвенно на это указывает и сама ссылка в Тобольск, а точнее, ее условия: особым указом Крижаничу «денег велено давать по семи рублев с полтиною в месяц», что равняется ежегодному содержанию в 90 рублей. Это весьма приличная сумма, учитывая, что, к примеру, 4 пуда муки стоили около 30 копеек, пуд сливочного масла – 60 копеек, а на 7 рублей вполне можно было закупить материалы, которых бы хватило для того, чтобы построить деревянный дом.

К тому же, ему разрешили вести переписку, позволили заниматься научной деятельностью, продолжать начатую при дворе работу по всеславянскому языку и встречаться с интересующими его людьми.

Однако, вне зависимости от причин ссылки, 20 января 1661 г. Крижанич покинул Москву и отправился в Тобольск. Его путь лежал через такие города, как Переславль-Залесский, Ростов, Ярославль, Вологда, Тотьма, Великий Устюг, Сольвычегодск, Соликамск, Верхотурье, Тюмень. В пункт назначения он добрался 8 марта 1661 г.

Крижанич поступает в распоряжение князя Хилкова – боярина и воеводы, занимавшегося в Сибири покорением коренных народов. Его задача – как можно скорее закончить «Грамматику», чем он и занимался последующие месяцы, надеясь, что его огромный труд, над которым он работал (учитывая период собирания материалов) предыдущие 22 года, смягчит Алексея Михайловича, и тот вернет его из ссылки.

Но надежды оказываются тщетными, и Крижанич занялся тем, что делал всю жизнь, – приступил к изучению уникальных культурных традиций, в данном случае Сибири и не только. Получив разрешение, он выехал из Тобольска в Татарскую слободу, чтобы ознакомиться с бытом и культурой осевших там татар. Также посетил он и Бухарскую слободу, где его особенно заинтересовали мусульманские традиции местных жителей, хотя он должен был быть с ними знаком, поскольку его родина находилась под турецким владычеством. Кроме того, у местных купцов он интересовался Китаем, видимо, уже в тот момент собираясь написать об этом отдельный труд, который выйдет много позже.

Жадный до литературных трудов, вышедших из-под чужого пера, в Тобольске он тоже искал интересные для себя книги. Одной из их стал летописный свод, с которым он был частично не знаком, хотя, пребывая при дворе Алексея Михайловича, изучил много исторических сочинений. Но более интересным трудом, повлиявшим на его взгляды и изученным им в то время, были «Мемуары» Филиппа де Коммина.

Это политический деятель, историк и дипломат, живший во Франции XVI в. и сначала служивший при дворе Карла Смелого, а затем перешедший на службу к Людовику XI, участвовавший и в войнах, и в интригах тех времен. «Мемуары» являются как историческим, так и политическим трактатом. В них де Коммин, анализируя историческую и политическую ситуацию во Франции, выступал с осуждением крупных феодалов, стремящихся к самостоятельности, говоря о том, что Франция – единое государство, которому для сохранения этого единства необходима сильная королевская власть. Кроме того, он формулировал концепт идеи о необходимости политического межгосударственного равновесия в Европе.

Крижанич, на тот момент все больше отходящий от трудов богословских к историческим и политическим, вдохновился этим произведением, задумывая написать свой политический трактат.

Его планы и дела, как и прежде, грандиозны. Хотя первая редакция всеславянского языка была написана еще в 1661 г., он не оставлял работы над ней и в 1665 г. завершил дополнительный труд к своей «Грамматике» – «Объяснение сводное о письме славянском».

В 1663 г. он приступил в Тобольске к задуманному ранее труду, в котором изложил свои политические взгляды, причем на созданном им же всеславянском языке.

Точно не известно, как сам Крижанич называл свою работу, в записях имеются разночтения: «Политика», «Политичны думы», иногда «Размышление о народе» или «Разговори об владательству», но, как бы то ни было, в 1666 г. он закончил работу над этим трактатом.

Фактически «Политика» делится на три части: первая – исследование экономики, вторая – военной силы, третья – духовности.

Говоря о государственном устройстве, Крижанич разработал для себя классификацию форм правления, из которых пять, по его мнению, являются неправильными и только одна верной. К первым он причисляет общевладство, маловладство, господство женщин, чужевладство, тиранию. Единственно верная для него форма правления – это совершенное самовладство. Именно за него он так хвалит общественный строй России и лично Алексея Михайловича.

Во внешней политике он осуждал захватнические войны, видя необходимость войны только в крайнем случае, резко высказываясь о перспективах войны с Китаем. Куда больше внимания он предлагал уделить экономическим отношениям с тем же Китаем: «А в наше время этот индийско-китайский путь уже хорошо изведан, и торговцы оттуда ежегодно приходят в Сибирь». Также интересным отрывком может оказаться план завоевания Крыма, в котором Крижанич рассуждал, что же делать с непокорными крымцами: завоевывать их или обороняться?

Однако куда больший интерес для нашей работы представляет третья часть «Политики» – «О благе», куда Крижанич включил размышления обо всем, что так тревожило его в предыдущие годы: о славянах и русской земле, о славянах с точки зрения иностранцев и чужемании, о недостатках русских и о их счастье.

Вообще русские – это отдельная тема для Крижанича. Обожаемый им народ, а от того нещадно им критикуемый. Впрочем, разве мог Крижанич иначе? Порой складывается впечатление, что это его единственный стиль общения, к другим он не приспособлен, хотя, безусловно, это не так, иначе не получить бы ему столь «льготных» условий ссылки.

Так какими же видит сам Крижанич Россию и русский народ? Как и в описании других народов, он и критикует, и хвалит русских, но в этот раз позволяя себе чуть меньше свободы, чем прежде. Он все еще предельно честен, однако агрессивных выпадов себе не позволяет.

Говоря о русских землях, Крижанич, например, пишет, что те природно богаты и обладают несомненными достоинствами, которые хорват называет счастьем, отмечает безопасные морские рубежи, судоходность морей и рек, а значит, и пригодность к морской торговле, наличие материалов, пригодных для постройки больших кораблей. Кроме того, он отмечает плодородность земель, говоря также о неких водных урожаях, под чем, вероятно, имеется в виду рыбный промысел. Он говорит об изобилии продуктов всех видов, отмечая их превосходящее качество перед теми же самыми продуктами из Польши, Литвы, Швеции. Так, например, он упоминает, что хлеб русские простые люди едят куда лучшего качества, чем тот, что могут позволить себе литовцы.

Упоминая русских, он сначала долго и тщательно описывает их внешний вид, в частности, очень много времени уделяет одежде. К примеру, он пишет, что «наши воины ходят, стянутые тесными платьями, будто бы их запихали в мех и зашили [в нем], головы у них голые, как у телят, бороды запущены и [они] кажутся более похожими на лесных дикарей, нежели на ловких и храбрых воинов». Также он критикует одежду русских женщин, говоря о дороговизне, глупости и непрактичности излишне длинных рукавов, которые просто не приспособлены к работе, а потому быстро приходят в негодность.

Национальная одежда вообще является крайне важным элементом культуры в представлении Крижанича. Во всяком случае, такой вывод можно сделать, изучая его работы. Например, он подробно расписывает прически воинов разных стран, указывая на плюсы и минусы и высказывая личное мнение. Впрочем, уделяет он внимание и другим бытовым мелочам. Так, он отмечает, например, что «некий шотландец также хвалил русские печи и «пекарни» как более полезные и удобные, чем камины» или что «прекрасную форму имеют крестьянские дома на Русской Украине – ибо полы у них разной высоты, и скот содержится в низкой части теплого дома. Иначе заведено у поднепрян, где скот располагается вокруг очага».

Но всё это частности. Говоря в общем, русским он вменяет почти все пороки, которым подвержены и другие славянские народы. Крижанич говорит, что русские, как и все славяне, не умеют вести торговлю, отмечает некое транжирство русского народа. Он сетует на то, что русские склонны к различного рода украшательствам и ненужным тратам, таким, как цветные ткани, нашивки, шнурки и завязки из шелка и жемчуга. Рассказывает, что даже люди низших сословий могут позволить себе шубы и шапки из соболя, тратя на это баснословные деньги, однако пошиты эти одежды, по его мнению, столь неудачно, что вся дороговизна этих изделий остается скрытой. Кроме того, он высмеивает желание кичиться, присущее в том числе и крестьянам, говорит, что, когда те носят рубахи, расшитые золотом и жемчугом, это смешно и убыточно.

Упоминает он и русское пьянство, нещадно критикуя это явление и говоря о том, что никто и нигде не пьет так, как пьют на Руси: «Между тем ведь в иных, более теплых странах пьют гораздо больше хмельного питья, нежели у нас. А в иных местах пьют и меньше, однако ведь нигде нет такого удивительного пьянства».

Как видно, от Крижанича вновь исходит поток критики, однако, к чужой критике русских, к тем, кто русских хулит и высмеивает, он также относится крайне негативно и пишет: «Наши пороки, несовершенства и природные недостатки преувеличивают и говорят в десять раз больше, чем есть на самом деле, а где и нет греха, там его придумывают и лгут».

Но Крижанич ведь и сам причислял себя к русским, и часто в его трудах можно увидеть такие обороты, как «наш народ», «наши люди», «наше царство». Что же хорошего он все-таки видел в русских?

Он отмечает, что, при всей нелюбви к учению и благородным наукам, русские обладают природным острым умом, не рвутся к власти, лишены честолюбия, легко подчиняются государю. Они легко идут на тяжелый и опасный труд, в том числе и на смертный бой. Они не склонны к излишнему комфорту и не избалованы им, умеют приспосабливаться к различным ситуациям, и им для нормальной жизни достаточно простой дешевой еды, которую они умеют готовить.

Кроме всего прочего, он отмечает следующее: «А в законах и в народных обычаях есть некоторые очень хорошо установленные вещи. Из коих первая и наилучшая – совершенное самовладство».

Как видно, форма политического устройства – один из острых вопросов для Крижанича. Для него важно, кто и как правит в государстве. Это видно и в том, как он отзывался о государственности поляков, и в словах о пастырях для народов. Вот и здесь он утверждает, что совершенное самовладство, т.е. самодержавие на Руси – лучшая из форм правления. Для Крижанича власть царя дана от Бога, к тому же он отмечает, что подобная форма правления – самая древняя и распространенная в мире, утверждает, что только самодержавие позволит создать справедливое общество.

Вероятно, исходя из этого, Крижанич говорит, что главная задача самодержца – сделать народ счастливым. Он искренне считал, что задачей царя также является сохранение и поддержание христианства, как раз именно потому, что власть царя дарована ему Богом. Так, он пишет относительно самодержавного российского государя: «…преславное королевство боголюбивого нашего царя, государя и великого князя Алексея Михайловича, всея Великой, и Малой, и Белой Руси самодержца, потому безмерно уважаемо, удачливо и счастливо, что в нем имеется совершенное самовладство».

И в этом, читающий, как и автор, может уловить нотки лукавства. Многовато лести в сторону одного конкретного царя, из-под пера человека, всегда категоричного в своей критике, доходящей порой до токсичности, не правда ли?

Впрочем, можно ли его в этом обвинять? Все же, кому хочется провести несколько десятилетий в сибирской ссылке, пусть и в хороших условиях? Однако, все его прошения: как фактические, так и опосредованные, услышаны не были.

Тем не менее, время, проведенное в ссылке, фактически было самым продуктивным для Крижанича. В это же время он написал самую главную работу в своем творчестве.

«Политика» – это политический, экономический и даже культурный трактат, который пронизывают богословские мотивы и идеи. Несмотря на свое увлечение языками, политикой, экономикой, Юрий Крижанич остался тем, кем он был, – католическим священником, прекрасно знающим православный обряд и когда-то разделявшим идею унии христианских Церквей. Поэтому нет ничего удивительного в том, что он периодически возвращался к вопросам богословия и в других своих работах, таких, как «Беседа о суеверии», «Смертный разред» и «Обличение на Соловецкую челобитную», где и вовсе ввязывался в спор со старообрядцами.

Старообрядцы. Их Юрий выделяет в отдельный народ, как бы это странно не выглядело с точки зрения современного читателя. Однако, нужно помнить, что с точки зрения самого Крижанича все было более чем логично, ведь, как и было сказано – религия, для Крижанича – это главный этномаркирующий признак. Впрочем, это, конечно, не такое уж уникальное виденье для своего времени, когда нет иного мировоззрения, кроме религиозного.

Так или иначе, в годы ссылки Крижанич продолжал поддерживать связь с Морозовым, с которым сблизился сильнее, считая того воплощением идеального государственного деятеля. Кроме того, он вел переписку с епископом Вологодским и Белозерским Симоном – владельцем весьма богатой библиотеки. Также Крижанич перевел на латынь часть голландской книги для направляющегося в Китай Николая Спафария – ученого, дипломата и переводчика, служившего в Посольском приказе. Кроме того, в Тобольске Крижанич поддерживал добрые отношения с такими же ссыльными, как и он сам, – раскольниками-протопопами Авакумом и Лазарем.

Ему благоволил присланный в Тобольск в 1670 г. воевода князь Репнин, всячески содействуя Крижаничу в его трудах, в том числе помогая выписывать книги из Москвы и других крупных городов.

Однако, несмотря на такую колоссальную поддержку и то, что его работы передаются Алексею Михайловичу, сам он остается в Тобольске вплоть до смерти государя. Только в начале царствования Федора Алексеевича Крижаничу было позволено покинуть Тобольск и отправиться на родину.

В последующие годы он порывался вернуться в Россию, но этому не суждено было случиться. Он погиб в битве под Веной 12 сентября 1683 г.


© Балашова Е.С. 2018 - 2020

Просмотров: 0Комментариев: 0